KudoZ home » Russian to English » Art/Literary

От великих вещей остаются слова языка, свобода // в очертаньях деревьев, цепкие

English translation: ...

Advertisement

Login or register (free and only takes a few minutes) to participate in this question.

You will also have access to many other tools and opportunities designed for those who have language-related jobs
(or are passionate about them). Participation is free and the site has a strict confidentiality policy.
09:19 Apr 4, 2002
Russian to English translations [Non-PRO]
Art/Literary
Russian term or phrase: От великих вещей остаются слова языка, свобода // в очертаньях деревьев, цепкие
Это строчки эпиграфа к искусствоведческому тексту об истории Казани, взятые из стихотворения И. Бродского ("Колыбельная трескового мыса")

English translation:...
Explanation:
"Официально" это стихотворение переводилось Энтони Хектом (Anthony Hecht), но единственная страничка, на которой оно было опубликовано, закрыта в связи с проблемой копирайта :о(

*) "Запрошенный Вами HTML текст был мной снят с сети из-за проблем с @вторскими пр@в@ми"

Права на большинство произведений Бродского принадлежат издательству Farrar, Strous and Giroux и Фонду Бродского.

Я получил письмо от Ann Kjellberg, доверенного представителя Фонда Бродского (Estate of Joseph Brodsky), с просьбой убрать тексты Бродского, так как легальное присутствие в Сети электронного собрания "нарушило бы существующие контракты на произведения Бродского, ограничило бы нас в подписании будущих контрактов, подорвало бы рынок бумажных книг Бродского, и было бы несовместимым с моими обязательствами перед его наследниками". Такое пожелание, по-видимому, должно расцениваться как волеизъявление самого автора, и поэтому я снял с открытого доступа все тексты стихотворений и прозы, написанные Бродским. Оглавления и указатели, а также материалы о Бродском, по-прежнему в Сети.

http://www.geocities.com/Athens/8926/Brodsky/poetry_e/

Удалось лишь наскрести выдержек, но, естественно, ни одна не содержит тех строчек, которые Вам необходимы...

*) When one compares the translations made by accomplished American poets, the difference is immediately clear. Consider Anthony Hecht's rendition of "Lullaby of Cape Cod":

Like a carried-over number in addition,
the sea comes up in the dark
and on the beach it leaves its delible mark,
and the unvarying, diastolic motion,
the repetitious, drugged sway of the ocean,
cradles a splinter adrift for a million years.

Perhaps this sounds more like Hecht than like Brodsky; but as Brodsky himself wrote, "translation is a search for an equivalent, not for a substitute," and the poem is both clearer and more pleasing for being re-spoken in Hecht's poetic voice.

http://www.thenewrepublic.com/100900/kirsch100900.html

*) То же ощущение вызывает перевод "Колыбельной Трескового Мыса" ("Lullaby of Cape Cod", PS:107-118), сделанный Энтони Хектом и некоторые из переводов Говарда Мосса

*) Lullaby of Cape Cod ("The eastern tip of the Empire dives into night...") (1975) -- {Колыбельная Трескового Мыса ("Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады...")}

*) Below me curled
serpentine rivers, roads bloomed with dust, ricks yellowed,
and everywhere in that diminished world,
in formal opposition, near and far,
lined up like print in a book about to close,
armies rehearsed their games in balanced rows
and cities all went dark as caviar.

*) Cape Cod in the boozy but wonderfully accomplished meditation translated by Anthony Hecht and entitled ''Lullaby of Cape Cod'':

I write from an Empire whose enormous flanks extend beneath the sea.
Having sampled two oceans as well as continents, I feel that I know what the globe itself must feel:
there's nowhere to go.

*) But now, with the publication of ''Collected Poems in English'' (with translations by many hands, including George L. Kline, Anthony Hecht, Alan Myers and Richard Wilbur)...

*) A Part of Speech is a collection of Brodsky's poetry from 1965 to 1978.

Here is an excerpt from "Lullaby of Cape Cod", a poem that is featured in A Part of Speech :

The eastern tip of the Empire dives into night;
cicadas fall silent over some empty lawn;
on classic pediments inscriptions dim from the sight
as a finial cross darkens and then is gone
like the nearly empty bottle on the table.
From the empty street's patrol car a refrain
of Ray Charles' keyboard tinkles away like rain.

Crawling to a vacant beach from the vast wet
of ocean, a crab digs into sand laced with sea lather
and sleeps. A giant clock on a brick tower
rattles its scissors. The face is drenched with sweat.
The streetlamps glisten in the stifling weather,
formally spaced,
like white shirt buttons open to the waist.

It's stifling. The eye's guided by a blinking stop light
in its journey to the whiskey across the room
on the nightstand. The heart stops dead a moment, but its dull boom
goes on, and the blood, on pilgrimage gone forth,
comes back to a crossroad. The body, like an upright,
rolled-up road map, lifts an eyebrow in the North.

It's strange to think of surviving, but that's what happened.
Dust settles on furninshings, and a car bends length
around corners in spite of Euclid. And the deepened
darkness makes up for the absence of people, of voices,
and so forth, and alters them, by its cunning and strength,
not to deserters, to ones who have taken flight,
but rather to those now disappeared from sight.

In case somebody is planning to buy it right now :o) :

*) A Part of Speech
by Joseph Brodsky, David McDuff (Translator), David Rigsbee (Translator)

List Price: $15.00
Our Price: $15.00

Used Price: $5.50

http://www.amazon.com/exec/obidos/ISBN=0374516332/tjhsstclas...

*) Collected Poems in English
Joseph Brodsky Ann Kjellberg

Lullaby of Cape Cod - Page 116

[may be somebody could stop by Barnes and Noble's for a coffee and just copy the lines from the book?]

http://www.barnes.ref.u-buy.net/refer/bn.com/show/0374125457

Поскольку больше пока ничем помочь не могу, решила "опубликовать" само стихотворение - для всех желающих "приобщиться"

Иосиф Бродский
Колыбельная трескового мыса. 1975.
I
Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады
умолкают на грани газонов. Классические цитаты
на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно
чернеет, словно бутылка, забытая на столе.
Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре,
звякают клавиши Рэя Чарлза.


Выползая из недр океана, краб на пустынном пляже
зарывается в мокрый песок с кольцами мыльной пряжи,
дабы остынуть, и засыпает. Часы на кирпичной башне
лязгают ножницами. Пот катится по лицу.
Фонари в конце улицы, точно пуговицы
у расстегнутой на груди рубашки.


Духота. Светофор мигает, глаз превращая в средство
передвиженья по комнате к тумбочке с виски. Сердце
замирает на время, но все-таки бьется: кровь,
поблуждав по артериям, возвращается к перекрестку,
и на севере поднимают бровь.


Странно думать, что выжил, но это случилось. Пыль
покрывает квадратные вещи. Проезжающий автомобиль
продлевает пространство за угол, мстя Эвклиду.
Темнота извиняет отсутствие лиц, голосов и проч.,
Превращая их на столько в бежавших проч,
как в пропавших их виду.


Духота. Сильный шорох набрякших листьев, от
какового еще сильней выступает пот.
То, что кажется точкой во тьме, может быть лишь одним -
звездой.
Птица, утратившее гнездо, яйцо
на пустой баскетбольной площадке кладет в кольцо.
Пахнет мятой и резедой.


II
Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон - хоть живот крести;
с точки зрения ворон - с пяти.


Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду. И вот, с соленым
вкусом этой воды во рту,
я пересек черту


и попылыл сквозь баранину туч. Внизу
извивались реки, пылили дороги, желтели риги.
Супротив друг друга стояли, топча росу,
точно длинные строчки еще не закрытой книги,
армии, занятые игрой,
и чернели икрой


города. А после сгустился мрак.
Все погасло. Гудела турбина и ныло темя.
И пространство пятилось, словно рак,
пропуская время вперед. И время
шло за запад, точно к себе домой,
запачкав платье тьмой.


Я заснул. Когда я открыл глаза,
север был там, где у пчелки жало,
Я увидел новые небеса
и такую же землю. Она лежала,
как это делает отродясь
плоская вещь: пылясь.


III
Одиночество учит сути вещей, ибо суть их то же
одиночество. Кожа спины благодарна коже
спинки кресла за чувство прохлады. Вдали рука на
подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск
покрывает костяшки суставов. Мозг
бьется, как льдинка о край стакана.


Духота. На ступеньках закрытой биллиардной некто
вырывает из мрака свое лицо пожилого негра,
чиркая спичкой. Белозубая колоннада
Окружного Суда, выходящая на бульвар,
в ожидании вспышки случайных фар
утопает в пышной листве. И надо


всем пылает во тьме, как на празнике Валтасара,
письмена "Кока-Колы". В заросшем саду курзала
тихо журчит фонтан. Изредка вялый бриз,
не сумевши извлечь из прутьев простой рулады,
шебуршит газетой в литье ограды,
сооруженной, беспорно, из


спинок старых кроватей. Духота. Опирающийся на ружье,
Неизвестный Союзный Солдат делается еще
более неизвестным. Траулер трется ржавой
переносицей о бетонный причал. Жужжа,
вентилятор хватает горячий воздух США
металлической жаброй.


Как число в уме, на песке оставляя след,
океан громоздится во тьме, миллионы лет
мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко
шагнуть с дебаркадера вбок, вовне,
будешь долго падать, руки по швам; но не
последует всплеска.


IV
Перемена империи связана с гулом слов,
с выделеньем слюны в результате речи,
с лобачевской суммой чужих углов,
с возрастанием исподволь шансов всречи
параллельных линий (обычной на
полюсе). И она,


перемена, связана с колкой дров,
с превращеньем мятой сырой изнанки
жизни в сухой платяной покров
(в служу - из твида, в жару - из нанки),
с затвердевающим под орех
мозгом. Вообще из всех


внутренностей только одни глаза
сохраняют свою студенистость. Ибо
перемена империи связана с взглядом за
море (затем что внутри нас рыба
дремлет); с фактом, что ваш пробор,
как при взгляде в упор


в зеркало, влево сместился... С больной десной
и с изжогой, вызванной новой пищей.
С сильной матовой белизной
в мыслях - суть отраженьем писчей
гладкой бумаги. И здесь перо
рвется поведать про


сходство. Ибо у вас в руках
то же перо, что и прежде. В рощах
те же растения. В облаках
тот же гудящий бомбардировщик,
летящий неведомо что бомбить.
И сильно хочется пить.


V
В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
континента, который открыли сельдь
и треска. Ни треска, ни


сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй,
невзирая на то, что было бы проще с датой.
Что касается местного флага, то он украшен
тоже не ими и в темноте похож,
как сказал бы Салливен, на чертеж
в тучи задранных башен.


Духота. Человек на веранде с обмотанным полотенцем
горлом. Ночной мотылек всем незавидным тельцем,
ударяясь в железную сетку, отскакивает, точно пуля,
посланная природой из невидимого куста
в самое себя, чтоб выбить одно из ста
в середине июля.


Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль
затухает с годами. если время играет роль
панацеи, то в силу того, что не терпит спешки,
ставши формой бессонницы: пробираясь пешком и вплавь,
в полушарьи орла сны содержат дурную явь
полушария решки.


Духота. Неподвижность огромных растений, далекий лай.
Голова, покачнувшись, удерживает на край
памяти сползшие номера телефонов, лица.
В настоящих трагедиях, где занавес - часть плаща,
умирает не гордый герой, но, по швам треща
от износу, кулиса.


VI
Потому что поздно сказать «прощай»
и услышать что-либо в ответ, помимо
эха, звучащего как «на-чай» времени и пространству, мнимо
величавым и возводящим в куб все, что сорвется с губ,

я пишу эти строки, стремясь рукой,
их выводящей почти вслепую,
на секунду опередить «на кой»,
с оных готовое губ в любую
минуту слететь и поплыть сквозь ночь,
увеличиваясь и проч.


Я пишу из Империи, чьи края
опускаются под воду. Снявши пробу с
двух океанов и континентов, я
чувствую то же, почти, что глобус.
То есть, дальше некуда. Дальше — ряд
звезд. И они горят.


Лучше взглянуть в телескоп туда,
где присохла к изнанке листа улитка.
Говоря «бесконечность», в виду всегда
я имел искусство деленья литра
без остатка на три при свете звезд,
а не избыток верст.


Ночь. В парвеноне хрипит «ку-ку».
Легионы спят, прислонясь к когортам,
форумы — к циркам. Луна вверху,
как пропавший мяч над безлюдным кортом.
Голый паркет — как мечта ферзя.
Без мебели жить нельзя.


VII
Только затканный сплошь паутиной угол имеет право
именоваться прямым. Только услышав «браво»,
с полу встает актер. Только найдя опору,
тело способно поднять вселенную на рога.
Только то тело движется, чья нога
перпендикулярна полу.


Духота. Толчея тараканов в амфитеатре тусклой
цинковой раковины перед бесцветной тушей
высохшей губки. Поворачивая корону,
медный кран, словно цезарево чело,
низвергает на них не щадящую ничего
водяную колонну.


Пузырьки на стенках стакана похожи на слезы сыра.
Несомненно, прозрачной вещи присуща сила
тяготения вниз, как и плотной инертной массе.
Даже девять-восьмьдесят одна, журча,
преломляет себя на манер луча
в человеческом мясе.


Только груда белых тарелок выглядит на плите,
как упавшая пагода в профиль. И только те
вещи чтимы пространством, чьи черты повторимы: роды.
Если видишь одну, видишь немедля две:
насекомые ползают, в алой жужжа ботве, —
пчелы, осы, стрекозы.


Духота. Даже тень на стене, уж на что слаба,
повторяет движенье руки, утирающей пот со лба.
Запах старого тела острей, чем его очертанья. Трезвость
мысли снижается. Мозг в суповой кости
тает. И некому навести
взгляда на резкость.


VIII
Сохрани на холодные времена
эти слова, на времена тревоги!
Человек выживает, как фиш на песке: она
уползает в кусты и, встав на кривые ноги,
уходит, как от пера — строка,
в недра материка.


Есть крылатые львы, женогрудые сфинксы. Плюс
ангелы в белом и нимфы моря.
Для того, на чьи плечи ложится груз
темноты, жары и — сказать ли — горя,
они разбегающихся милей
от брошенных слов нулей.


Даже то пространство, где негде сесть,
как звезда в эфире, приходит в ветхость.
Но пока существует обувь, есть
то, где можно стоять, поверхность,
суша. И внемлют ее пески
тихой песне трески:


"Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь — форма времени. Карп и лещ —
сгустки его. И товар похлеще —
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.


Иногда в том хаосе, в свалке дней,
возникает звук, раздается слово.
То ли "любить", то ли просто "эй".
Но пока разобрать успеваю, снова
все сменяется рябью слепых полос,
как от твоих волос».


IX
Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе.
Мысль выходит в определенный момент за рамки
одного из двух полушарий мозга
и сползает, как одеяло, прочь,
обнажая неведомо что, точно локоть; ночь,
безусловно, громоздка,


но не столь бесконечна, чтоб точно хватить на оба.
Понемногу африка мозга, его европа,
азия мозга, а также другие капли
в обитаемом море, осью скрипя сухой,
обращаются мятой своей щекой
к электрической цапле.


Чу, смотри: Аладдин произносит « сезам» — перед ним
Чу, смотри: Аладдин произносит « сезам» золотая груда,
Цезарь бродит по спящему форуму, кличет Брута,
соловей говорит о любви богдыхану в беседке; в круге
лампы дева качает ногой колыбель; нагой
папуас отбивает одной ногой
на песке буги-вуги.


Духота. Так спросонья озябшим коленом пиная мрак,
понимаешь внезапно в постели, что это — брак:
что за тридевять с лишним земель повернулось на бок
тело, с которым давным-давно
только и общего есть, что дно
океана и навык


наготы. Но при этом не встать вдвоем.
Потому что пока там светло, в твоем
полушарьи темно. Так сказать, одного светила
не хватает для двух заурядных тел.
То есть глобус склеен, как Бог хотел.
И его не хватило.


X
Опуская веки, я вижу край
ткани и локоть в момент изгиба.
Местность, где я нахожусь, есть рай,
ибо рай — это место бессилья. Ибо
это одна из таких планет,
где перспективы нет.


Тронь своим пальцем конец пера,
угол стола: ты увидишь, это
вызовет боль. Там, где вещь остра,
там и находится рай предмета;
рай, достижимый при жизни лишь
тем, что вещь не продлишь


Местность, где я нахожусь, есть пик
как бы горы. Дальше — воздух, Хронос.
Сохрани эту речь; ибо рай — тупик.
Мыс, вдающийся в море. Конус.
Нос железного корабля.
Но не крикнуть «Земля!»


Можно сказать лишь, который час.
Это сказав, за движеньем стрелки
тут остается следить. И глаз
тонет беззвучно в лице тарелки,
ибо часы, чтоб в раю уют
не нарушать, не бьют.


То, чего нету, умножь на два:
в сумме получишь идею места.
Впрочем, поскольку они — слова,
цифры тут значат не больше жеста,
в воздухе тающего без следа,
словно кусочек льда.


XI
От великих вещей остаются слова языка, свобода
в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также — тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
ничего, кроме ряби.


Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости, уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.


Восточный конец Империи погружается в ночь — по горло.
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
то есть, слышит свой собственный голос. Это
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.


Духота. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
вверх — в направленьи исконно немых губерний.
Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене,
на манер колыбельной.


Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле — спи.
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
«Кто там?» — и никогда не верь
отвечающим, кто там.


XII
Дверь скрипит. На пороге стоит треска.
Просит пить, естественно, ради Бога.
Не отпустишь прохожего без куска.
И дорогу покажешь ему. Дорога
извивается. Рыба уходит прочь.
Но другая, точь-в-точь


как ушедшая, пробует дверь носком.
(Меж собой две рыбы, что два стакана).
И всю ночь идут они косяком.
Но живущий около океана
знает, как спать, приглушив в ушах
мерный тресковый шаг.


Спи. Земля не кругла. Она
просто длинна: бугорки, лощины.
А длинней земли — океан: волна
набегает порой, как на лоб морщины,
на песок. А земли и волны длинней
лишь вереница дней.


И ночей. А дальше — туман густой:
рай, где есть ангелы, ад, где черти.
Но длинней стократ вереницы той
мысли о жизни и мысль о смерти.
Этой последней длинней в сто раз
мысль о Ничто; но глаз


вряд ли проникнет туда, и сам
закрывается, чтобы увидеть вещи.
Только так — во сне — и дано глазам
к вещи привыкнуть. И сны те вещи
или зловещи — смотря, кто спит.
И дверью треска скрипит.




http://alexey-lao.narod.ru/quote/brodskiy1.html

PS Может быть, Squi заглянет на KudoZ и опять попробует свои поэтические силы :о) (http://www.proz.com/?sp=h&eid_c=5292&id=137961&keyword=rippl...
Selected response from:

Natalia Bearden
Local time: 02:30
Grading comment
Большое спасибо, Наталья. Сама я только начинающий переводчик. И мне понравился ваш обстоятельный подход к делу. Я даже не ожидала получить столько информации по этому вопросу.Если и не найду указанных Вами авторов, то все равно переведу эти строчки.
Еще раз спасибо за помощь и поддержку.
4 KudoZ points were awarded for this answer

Advertisement


Summary of answers provided
4 +3...
Natalia Bearden
5 +2A proposal.
Irina Filippova


  

Answers


3 hrs   confidence: Answerer confidence 5/5 peer agreement (net): +2
A proposal.


Explanation:
Dina,
Did you look for the translation by Brodsky himself or one of the published versions by his numerous translators? This poem was translated into English, I am sure. I will look for it today.

--------------------------------------------------
Note added at 2002-04-04 17:06:59 (GMT)
--------------------------------------------------

Dina,
There are at least two translations of “Lullaby of the Cap Cod”: by Anthony Hecht and Howard Moss.
Howard Moss, I believe, translated it for Farrar, Straus, Giroux’s 1980’s edition of Part of Speech, while Anthony Hecht’s version appears in Joseph Brodsky’s Collected Poems in English ( by the same publishing house: Farrar, Straus & Giroux).
I do not have any of these books handy. Your best bet will be checking with your local library (are you in the U.S.?). Or perhaps somebody on this site has those books and will quote it for you. If worst comes to worst and you cannot find it, let me know and I check with a bookstore near me.


Irina Filippova
Local time: 05:30
Native speaker of: Russian
PRO pts in pair: 58
Grading comment
I've already looked for it and found none.

Peer comments on this answer (and responses from the answerer)
agree  xxxxeni: Good thinking! It might sound awkward if these poetic lines will be translated by someone who is no poet.
4 hrs

agree  Maria Knorr
8 hrs
Login to enter a peer comment (or grade)
The asker has declined this answer
Comment: I've already looked for it and found none.

7 hrs   confidence: Answerer confidence 4/5Answerer confidence 4/5 peer agreement (net): +3
...


Explanation:
"Официально" это стихотворение переводилось Энтони Хектом (Anthony Hecht), но единственная страничка, на которой оно было опубликовано, закрыта в связи с проблемой копирайта :о(

*) "Запрошенный Вами HTML текст был мной снят с сети из-за проблем с @вторскими пр@в@ми"

Права на большинство произведений Бродского принадлежат издательству Farrar, Strous and Giroux и Фонду Бродского.

Я получил письмо от Ann Kjellberg, доверенного представителя Фонда Бродского (Estate of Joseph Brodsky), с просьбой убрать тексты Бродского, так как легальное присутствие в Сети электронного собрания "нарушило бы существующие контракты на произведения Бродского, ограничило бы нас в подписании будущих контрактов, подорвало бы рынок бумажных книг Бродского, и было бы несовместимым с моими обязательствами перед его наследниками". Такое пожелание, по-видимому, должно расцениваться как волеизъявление самого автора, и поэтому я снял с открытого доступа все тексты стихотворений и прозы, написанные Бродским. Оглавления и указатели, а также материалы о Бродском, по-прежнему в Сети.

http://www.geocities.com/Athens/8926/Brodsky/poetry_e/

Удалось лишь наскрести выдержек, но, естественно, ни одна не содержит тех строчек, которые Вам необходимы...

*) When one compares the translations made by accomplished American poets, the difference is immediately clear. Consider Anthony Hecht's rendition of "Lullaby of Cape Cod":

Like a carried-over number in addition,
the sea comes up in the dark
and on the beach it leaves its delible mark,
and the unvarying, diastolic motion,
the repetitious, drugged sway of the ocean,
cradles a splinter adrift for a million years.

Perhaps this sounds more like Hecht than like Brodsky; but as Brodsky himself wrote, "translation is a search for an equivalent, not for a substitute," and the poem is both clearer and more pleasing for being re-spoken in Hecht's poetic voice.

http://www.thenewrepublic.com/100900/kirsch100900.html

*) То же ощущение вызывает перевод "Колыбельной Трескового Мыса" ("Lullaby of Cape Cod", PS:107-118), сделанный Энтони Хектом и некоторые из переводов Говарда Мосса

*) Lullaby of Cape Cod ("The eastern tip of the Empire dives into night...") (1975) -- {Колыбельная Трескового Мыса ("Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады...")}

*) Below me curled
serpentine rivers, roads bloomed with dust, ricks yellowed,
and everywhere in that diminished world,
in formal opposition, near and far,
lined up like print in a book about to close,
armies rehearsed their games in balanced rows
and cities all went dark as caviar.

*) Cape Cod in the boozy but wonderfully accomplished meditation translated by Anthony Hecht and entitled ''Lullaby of Cape Cod'':

I write from an Empire whose enormous flanks extend beneath the sea.
Having sampled two oceans as well as continents, I feel that I know what the globe itself must feel:
there's nowhere to go.

*) But now, with the publication of ''Collected Poems in English'' (with translations by many hands, including George L. Kline, Anthony Hecht, Alan Myers and Richard Wilbur)...

*) A Part of Speech is a collection of Brodsky's poetry from 1965 to 1978.

Here is an excerpt from "Lullaby of Cape Cod", a poem that is featured in A Part of Speech :

The eastern tip of the Empire dives into night;
cicadas fall silent over some empty lawn;
on classic pediments inscriptions dim from the sight
as a finial cross darkens and then is gone
like the nearly empty bottle on the table.
From the empty street's patrol car a refrain
of Ray Charles' keyboard tinkles away like rain.

Crawling to a vacant beach from the vast wet
of ocean, a crab digs into sand laced with sea lather
and sleeps. A giant clock on a brick tower
rattles its scissors. The face is drenched with sweat.
The streetlamps glisten in the stifling weather,
formally spaced,
like white shirt buttons open to the waist.

It's stifling. The eye's guided by a blinking stop light
in its journey to the whiskey across the room
on the nightstand. The heart stops dead a moment, but its dull boom
goes on, and the blood, on pilgrimage gone forth,
comes back to a crossroad. The body, like an upright,
rolled-up road map, lifts an eyebrow in the North.

It's strange to think of surviving, but that's what happened.
Dust settles on furninshings, and a car bends length
around corners in spite of Euclid. And the deepened
darkness makes up for the absence of people, of voices,
and so forth, and alters them, by its cunning and strength,
not to deserters, to ones who have taken flight,
but rather to those now disappeared from sight.

In case somebody is planning to buy it right now :o) :

*) A Part of Speech
by Joseph Brodsky, David McDuff (Translator), David Rigsbee (Translator)

List Price: $15.00
Our Price: $15.00

Used Price: $5.50

http://www.amazon.com/exec/obidos/ISBN=0374516332/tjhsstclas...

*) Collected Poems in English
Joseph Brodsky Ann Kjellberg

Lullaby of Cape Cod - Page 116

[may be somebody could stop by Barnes and Noble's for a coffee and just copy the lines from the book?]

http://www.barnes.ref.u-buy.net/refer/bn.com/show/0374125457

Поскольку больше пока ничем помочь не могу, решила "опубликовать" само стихотворение - для всех желающих "приобщиться"

Иосиф Бродский
Колыбельная трескового мыса. 1975.
I
Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады
умолкают на грани газонов. Классические цитаты
на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно
чернеет, словно бутылка, забытая на столе.
Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре,
звякают клавиши Рэя Чарлза.


Выползая из недр океана, краб на пустынном пляже
зарывается в мокрый песок с кольцами мыльной пряжи,
дабы остынуть, и засыпает. Часы на кирпичной башне
лязгают ножницами. Пот катится по лицу.
Фонари в конце улицы, точно пуговицы
у расстегнутой на груди рубашки.


Духота. Светофор мигает, глаз превращая в средство
передвиженья по комнате к тумбочке с виски. Сердце
замирает на время, но все-таки бьется: кровь,
поблуждав по артериям, возвращается к перекрестку,
и на севере поднимают бровь.


Странно думать, что выжил, но это случилось. Пыль
покрывает квадратные вещи. Проезжающий автомобиль
продлевает пространство за угол, мстя Эвклиду.
Темнота извиняет отсутствие лиц, голосов и проч.,
Превращая их на столько в бежавших проч,
как в пропавших их виду.


Духота. Сильный шорох набрякших листьев, от
какового еще сильней выступает пот.
То, что кажется точкой во тьме, может быть лишь одним -
звездой.
Птица, утратившее гнездо, яйцо
на пустой баскетбольной площадке кладет в кольцо.
Пахнет мятой и резедой.


II
Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон - хоть живот крести;
с точки зрения ворон - с пяти.


Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду. И вот, с соленым
вкусом этой воды во рту,
я пересек черту


и попылыл сквозь баранину туч. Внизу
извивались реки, пылили дороги, желтели риги.
Супротив друг друга стояли, топча росу,
точно длинные строчки еще не закрытой книги,
армии, занятые игрой,
и чернели икрой


города. А после сгустился мрак.
Все погасло. Гудела турбина и ныло темя.
И пространство пятилось, словно рак,
пропуская время вперед. И время
шло за запад, точно к себе домой,
запачкав платье тьмой.


Я заснул. Когда я открыл глаза,
север был там, где у пчелки жало,
Я увидел новые небеса
и такую же землю. Она лежала,
как это делает отродясь
плоская вещь: пылясь.


III
Одиночество учит сути вещей, ибо суть их то же
одиночество. Кожа спины благодарна коже
спинки кресла за чувство прохлады. Вдали рука на
подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск
покрывает костяшки суставов. Мозг
бьется, как льдинка о край стакана.


Духота. На ступеньках закрытой биллиардной некто
вырывает из мрака свое лицо пожилого негра,
чиркая спичкой. Белозубая колоннада
Окружного Суда, выходящая на бульвар,
в ожидании вспышки случайных фар
утопает в пышной листве. И надо


всем пылает во тьме, как на празнике Валтасара,
письмена "Кока-Колы". В заросшем саду курзала
тихо журчит фонтан. Изредка вялый бриз,
не сумевши извлечь из прутьев простой рулады,
шебуршит газетой в литье ограды,
сооруженной, беспорно, из


спинок старых кроватей. Духота. Опирающийся на ружье,
Неизвестный Союзный Солдат делается еще
более неизвестным. Траулер трется ржавой
переносицей о бетонный причал. Жужжа,
вентилятор хватает горячий воздух США
металлической жаброй.


Как число в уме, на песке оставляя след,
океан громоздится во тьме, миллионы лет
мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко
шагнуть с дебаркадера вбок, вовне,
будешь долго падать, руки по швам; но не
последует всплеска.


IV
Перемена империи связана с гулом слов,
с выделеньем слюны в результате речи,
с лобачевской суммой чужих углов,
с возрастанием исподволь шансов всречи
параллельных линий (обычной на
полюсе). И она,


перемена, связана с колкой дров,
с превращеньем мятой сырой изнанки
жизни в сухой платяной покров
(в служу - из твида, в жару - из нанки),
с затвердевающим под орех
мозгом. Вообще из всех


внутренностей только одни глаза
сохраняют свою студенистость. Ибо
перемена империи связана с взглядом за
море (затем что внутри нас рыба
дремлет); с фактом, что ваш пробор,
как при взгляде в упор


в зеркало, влево сместился... С больной десной
и с изжогой, вызванной новой пищей.
С сильной матовой белизной
в мыслях - суть отраженьем писчей
гладкой бумаги. И здесь перо
рвется поведать про


сходство. Ибо у вас в руках
то же перо, что и прежде. В рощах
те же растения. В облаках
тот же гудящий бомбардировщик,
летящий неведомо что бомбить.
И сильно хочется пить.


V
В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
континента, который открыли сельдь
и треска. Ни треска, ни


сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй,
невзирая на то, что было бы проще с датой.
Что касается местного флага, то он украшен
тоже не ими и в темноте похож,
как сказал бы Салливен, на чертеж
в тучи задранных башен.


Духота. Человек на веранде с обмотанным полотенцем
горлом. Ночной мотылек всем незавидным тельцем,
ударяясь в железную сетку, отскакивает, точно пуля,
посланная природой из невидимого куста
в самое себя, чтоб выбить одно из ста
в середине июля.


Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль
затухает с годами. если время играет роль
панацеи, то в силу того, что не терпит спешки,
ставши формой бессонницы: пробираясь пешком и вплавь,
в полушарьи орла сны содержат дурную явь
полушария решки.


Духота. Неподвижность огромных растений, далекий лай.
Голова, покачнувшись, удерживает на край
памяти сползшие номера телефонов, лица.
В настоящих трагедиях, где занавес - часть плаща,
умирает не гордый герой, но, по швам треща
от износу, кулиса.


VI
Потому что поздно сказать «прощай»
и услышать что-либо в ответ, помимо
эха, звучащего как «на-чай» времени и пространству, мнимо
величавым и возводящим в куб все, что сорвется с губ,

я пишу эти строки, стремясь рукой,
их выводящей почти вслепую,
на секунду опередить «на кой»,
с оных готовое губ в любую
минуту слететь и поплыть сквозь ночь,
увеличиваясь и проч.


Я пишу из Империи, чьи края
опускаются под воду. Снявши пробу с
двух океанов и континентов, я
чувствую то же, почти, что глобус.
То есть, дальше некуда. Дальше — ряд
звезд. И они горят.


Лучше взглянуть в телескоп туда,
где присохла к изнанке листа улитка.
Говоря «бесконечность», в виду всегда
я имел искусство деленья литра
без остатка на три при свете звезд,
а не избыток верст.


Ночь. В парвеноне хрипит «ку-ку».
Легионы спят, прислонясь к когортам,
форумы — к циркам. Луна вверху,
как пропавший мяч над безлюдным кортом.
Голый паркет — как мечта ферзя.
Без мебели жить нельзя.


VII
Только затканный сплошь паутиной угол имеет право
именоваться прямым. Только услышав «браво»,
с полу встает актер. Только найдя опору,
тело способно поднять вселенную на рога.
Только то тело движется, чья нога
перпендикулярна полу.


Духота. Толчея тараканов в амфитеатре тусклой
цинковой раковины перед бесцветной тушей
высохшей губки. Поворачивая корону,
медный кран, словно цезарево чело,
низвергает на них не щадящую ничего
водяную колонну.


Пузырьки на стенках стакана похожи на слезы сыра.
Несомненно, прозрачной вещи присуща сила
тяготения вниз, как и плотной инертной массе.
Даже девять-восьмьдесят одна, журча,
преломляет себя на манер луча
в человеческом мясе.


Только груда белых тарелок выглядит на плите,
как упавшая пагода в профиль. И только те
вещи чтимы пространством, чьи черты повторимы: роды.
Если видишь одну, видишь немедля две:
насекомые ползают, в алой жужжа ботве, —
пчелы, осы, стрекозы.


Духота. Даже тень на стене, уж на что слаба,
повторяет движенье руки, утирающей пот со лба.
Запах старого тела острей, чем его очертанья. Трезвость
мысли снижается. Мозг в суповой кости
тает. И некому навести
взгляда на резкость.


VIII
Сохрани на холодные времена
эти слова, на времена тревоги!
Человек выживает, как фиш на песке: она
уползает в кусты и, встав на кривые ноги,
уходит, как от пера — строка,
в недра материка.


Есть крылатые львы, женогрудые сфинксы. Плюс
ангелы в белом и нимфы моря.
Для того, на чьи плечи ложится груз
темноты, жары и — сказать ли — горя,
они разбегающихся милей
от брошенных слов нулей.


Даже то пространство, где негде сесть,
как звезда в эфире, приходит в ветхость.
Но пока существует обувь, есть
то, где можно стоять, поверхность,
суша. И внемлют ее пески
тихой песне трески:


"Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь — форма времени. Карп и лещ —
сгустки его. И товар похлеще —
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.


Иногда в том хаосе, в свалке дней,
возникает звук, раздается слово.
То ли "любить", то ли просто "эй".
Но пока разобрать успеваю, снова
все сменяется рябью слепых полос,
как от твоих волос».


IX
Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе.
Мысль выходит в определенный момент за рамки
одного из двух полушарий мозга
и сползает, как одеяло, прочь,
обнажая неведомо что, точно локоть; ночь,
безусловно, громоздка,


но не столь бесконечна, чтоб точно хватить на оба.
Понемногу африка мозга, его европа,
азия мозга, а также другие капли
в обитаемом море, осью скрипя сухой,
обращаются мятой своей щекой
к электрической цапле.


Чу, смотри: Аладдин произносит « сезам» — перед ним
Чу, смотри: Аладдин произносит « сезам» золотая груда,
Цезарь бродит по спящему форуму, кличет Брута,
соловей говорит о любви богдыхану в беседке; в круге
лампы дева качает ногой колыбель; нагой
папуас отбивает одной ногой
на песке буги-вуги.


Духота. Так спросонья озябшим коленом пиная мрак,
понимаешь внезапно в постели, что это — брак:
что за тридевять с лишним земель повернулось на бок
тело, с которым давным-давно
только и общего есть, что дно
океана и навык


наготы. Но при этом не встать вдвоем.
Потому что пока там светло, в твоем
полушарьи темно. Так сказать, одного светила
не хватает для двух заурядных тел.
То есть глобус склеен, как Бог хотел.
И его не хватило.


X
Опуская веки, я вижу край
ткани и локоть в момент изгиба.
Местность, где я нахожусь, есть рай,
ибо рай — это место бессилья. Ибо
это одна из таких планет,
где перспективы нет.


Тронь своим пальцем конец пера,
угол стола: ты увидишь, это
вызовет боль. Там, где вещь остра,
там и находится рай предмета;
рай, достижимый при жизни лишь
тем, что вещь не продлишь


Местность, где я нахожусь, есть пик
как бы горы. Дальше — воздух, Хронос.
Сохрани эту речь; ибо рай — тупик.
Мыс, вдающийся в море. Конус.
Нос железного корабля.
Но не крикнуть «Земля!»


Можно сказать лишь, который час.
Это сказав, за движеньем стрелки
тут остается следить. И глаз
тонет беззвучно в лице тарелки,
ибо часы, чтоб в раю уют
не нарушать, не бьют.


То, чего нету, умножь на два:
в сумме получишь идею места.
Впрочем, поскольку они — слова,
цифры тут значат не больше жеста,
в воздухе тающего без следа,
словно кусочек льда.


XI
От великих вещей остаются слова языка, свобода
в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также — тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
ничего, кроме ряби.


Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости, уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.


Восточный конец Империи погружается в ночь — по горло.
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
то есть, слышит свой собственный голос. Это
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.


Духота. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
вверх — в направленьи исконно немых губерний.
Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене,
на манер колыбельной.


Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле — спи.
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
«Кто там?» — и никогда не верь
отвечающим, кто там.


XII
Дверь скрипит. На пороге стоит треска.
Просит пить, естественно, ради Бога.
Не отпустишь прохожего без куска.
И дорогу покажешь ему. Дорога
извивается. Рыба уходит прочь.
Но другая, точь-в-точь


как ушедшая, пробует дверь носком.
(Меж собой две рыбы, что два стакана).
И всю ночь идут они косяком.
Но живущий около океана
знает, как спать, приглушив в ушах
мерный тресковый шаг.


Спи. Земля не кругла. Она
просто длинна: бугорки, лощины.
А длинней земли — океан: волна
набегает порой, как на лоб морщины,
на песок. А земли и волны длинней
лишь вереница дней.


И ночей. А дальше — туман густой:
рай, где есть ангелы, ад, где черти.
Но длинней стократ вереницы той
мысли о жизни и мысль о смерти.
Этой последней длинней в сто раз
мысль о Ничто; но глаз


вряд ли проникнет туда, и сам
закрывается, чтобы увидеть вещи.
Только так — во сне — и дано глазам
к вещи привыкнуть. И сны те вещи
или зловещи — смотря, кто спит.
И дверью треска скрипит.




http://alexey-lao.narod.ru/quote/brodskiy1.html

PS Может быть, Squi заглянет на KudoZ и опять попробует свои поэтические силы :о) (http://www.proz.com/?sp=h&eid_c=5292&id=137961&keyword=rippl...

Natalia Bearden
Local time: 02:30
PRO pts in pair: 87
Grading comment
Большое спасибо, Наталья. Сама я только начинающий переводчик. И мне понравился ваш обстоятельный подход к делу. Я даже не ожидала получить столько информации по этому вопросу.Если и не найду указанных Вами авторов, то все равно переведу эти строчки.
Еще раз спасибо за помощь и поддержку.

Peer comments on this answer (and responses from the answerer)
agree  xxxxeni: Спасибо за стихотворение, Наташа! И я тоже вспомнила Squi. Может и еще какие поэты найдутся, а остальным лучше не портить...
21 mins
  -> Спасибо - Бродскому; а про не портить - совершенно согласна (хотя, если честно, рученьки зачесались... Но я их быстренько урезонила, так что доброму имени Бродского по-прежнему ничего не грозит :о) )

agree  protolmach: Наташа, высший пилотаж ответа! Спасибо и за него, и за весточку!
5 hrs
  -> Always a pleasure!

agree  AYP
10 hrs
  -> Спасибо, Олександр!
Login to enter a peer comment (or grade)




Return to KudoZ list


KudoZ™ translation help
The KudoZ network provides a framework for translators and others to assist each other with translations or explanations of terms and short phrases.



See also:



Term search
  • All of ProZ.com
  • Term search
  • Jobs
  • Forums
  • Multiple search