Azeri, English and Russian Translation

Working languages:

English to Russian
Russian to English
Azerbaijani to English

Kamran Kasumov

Baku, Abseron, Azerbaijan

Local time: 23:00 +04 (GMT+4)

Native in: Russian

, Azerbaijani

Send email

No client feedback collected

Rate service provider

Freelance translator and/or interpreter

This person has a SecurePRO™ card. Because this person is not a ProZ.com Plus subscriber, to view his or her SecurePRO™ card you must be a ProZ.com Business member or Plus subscriber.

This person is not affiliated with any business or Blue Board record at ProZ.com.

Translation, Interpreting, Editing/proofreading, Website localization, Software localization, Subtitling, AI + Human review (MT post-editing)

Specializes in:
Business/Commerce (general)	Cinema, Film, TV, Drama
Food & Drink	Wine / Oenology / Viticulture
Transport / Transportation / Shipping	Tourism & Travel

Wire transfer

Sample translations submitted: 3

English to Russian: An epitaph by Mrs McLawskie at spreading Aida Greenberg’s ashes. Despearte Housewives series, season 4, episode 10 or 11 General field: Art/Literary Detailed field: Poetry & Literature
Source text - English Do not stand at my grave and weep. I am not there, I do not sleep. I am the thousand winds that blow, I am the diamond glimpse of snow, I am the sunlight on ripened grain, I am the gentle autumn rein. Do not stand at my grave and cry. I am not there, I did not die.	Translation - Russian Не стоит стенать над могилой моей. Не упокоилась я в ней. Дую я тысячей пряных ветров, Блеск – я алмазный вершин снегов, На колосе спелом я – солнечный луч, Дождь – я осенний средь пасмурных туч. Не стоит лить слез над могилой моей. Среди живых я. Нет меня в ней.
English to Russian: Michael Nyman, introduction to CD General field: Art/Literary Detailed field: Cinema, Film, TV, Drama
Source text - English In Milan Kundera’s novel Immortality, one of the characters renounces the piano and takes up singing: ‘When I play the piano I sit facing the foreign, unfriendly object. The music doesn’t belong to me. It belongs to that black instrument facing me. But when I sing, my own body changes into piano and I turn into music’. In The Piano, Ada (Holly Hunter) does not speak and therefore cannot sing; but when she plays, the piano turns into her body as she turns into music. My role as composer was to invent Ada’s soundtrack, the music that belonged to her, not to the film. Rather then merely stringing together a succession of piano pieces to be trotted out me trotted out mechanically when the script demanded, it was imperative to me to provide Ada with music that she, as it were, created for herself as each occasion for playing, for speaking through her music, arose. Each time Ada plays she does so for a different purpose, to express a different emotion, to speak differently – most strikingly as the deal, the dialogue, the sexual relationship with Baines (Harvey Keitel) develops during the supposed piano lessons. Ada’s musical repertoire should therefore appear not to have been learned by her but to have been invented by her. At some point during the writing of the score it became evident that my role was to compose, in 1991 from a post-experimental, post-structuralism standpoint, the music of an inspired, committed, amateur, maybe involuntary composer of the 1850s. The script and the background to the narrative provided highly suggestible clues for making The Piano score site-specific: the historical setting obviously conditioned the direction the language of the music would take while Ada’s fierce independence and her status as untutored composer allowed me to avoid pastiche and to simultaneously write music that was a-historical (if her music sounds ‘incorrect’ for its period it is because I conceived her as having the wildness of imagination to make a music that was only possible to have written in the last decade of the 20th century!) And since Ada had been shipped to New Zealand from Scotland it seemed appropriate and logical for ‘her’ music to grow not from what she may have heard in drawing rooms, but what she may have heard on the streets – Scottish popular and folk music. Another crucial clue was found in Aunt Morag’s description of Ada’s playing as strange – ‘like a mood that passes into you. To have a sound seep inside of you is not at all pleasant’. But Ada could not become the piano and the piano could not become Ada unless Holly Hunter had had the ability, intensity, vision and musicality to take my notes and turn herself into music. Holly’s technique as a pianist was accomplished enough for her to cope with everything I wrote for her without concession; but what was crucial is that she discovered passion, poetry, tenderness, sensuousness, intimacy and restlessness in the music which many other, more ‘professional’, pianists may not have looked for, let alone found. Holly made the piano and piano music belong to her and therefore to Ada and therefore to the film. My own performances of the music have been gratefully influenced by hers. Michael Nyman - 2004	Translation - Russian В романе Милана Кундеры «Бессмертие», один из героев, отказываясь от игры на фортепиано в пользу пения, признается: «при игре на фортепиано, музыка принадлежит не мне, а чуждому предмету, этому черному инструменту, за которым я сижу. Во время же пения, мое собственное тело превращается в фортепиано, а сам я – в музыку». Героиня фильма «Пианино» Ада (Холи Хантер) нема и поэтому не может петь. Но когда она играет, пианино становится ее телом в то время как сама она превращается в музыку. Мне, как композитору, предстояло написать звуковое сопровождение Ады, музыку, принадлежащую ей, а не фильму. Я отказался от метода подбора вещиц для пианино и их банальной расстановки в соответствии с сюжетом. Я решил дать Аде музыку, предназначенную для самовыражения. Каждое исполнение Ады имеет свое значение, выражает то или иное переживание, звучит с особым настроением, сопровождая важные события ее жизни, беседы, интимные сцены, а также развитие ее отношений с Бейнсом (Харви Кайтел) в ходе уроков игры на пианино. Репертуар Ады должен был казаться созданным ею самою, а не приобретенным. В какой-то момент работы над музыкой к фильму стало очевидно, что мне в 1991-м году с позиции постэкспериментализма и постструктурализма, приходится писать музыку возможно невольного но вдохновенного и одержимого композитора любителя, жившего в 1850-м году. В деталях и перипетиях сюжета имелись четкие ориентиры для привязки музыки к месту. Исторические факторы диктовали выразительность стиля. А пылкая независимость Ады и отсутствие у нее композиторского образования позволили мне отказаться от заимствований и стилизаций, создав свою музыку, соответствующую данному времени. И если она кажется «неестественной» для своего времени, в этом повинно мое предположение, что Ада с ее буйной фантазией могла создать музыку подобную той, которую можно было услышать лишь в последнем десятилетии 20-го века! А поскольку Ада приехала в Новую Зеландию из Шотландии, казалось логичным, чтобы ее вдохновение черпалось не из той музыки, которая игралась в высших кругах, а из бывшей на слуху, т.е. шотландской популярной и народной музыки. Тетушка Мораг назвала игру Ады странной: «как проникающее настроение. Вовсе не так приятно чувствовать, как звук просачивается сквозь тебя». Но Ада не смогла бы стать пианино, и пианино не смогло бы стать Адой, если бы Холи Хантер не имела бы достаточного мастерства, энергии, видения и музыкальности, чтобы с помощью моих нот обратиться в музыку. Обладая совершенной исполнительской техникой, Холи без изъяна исполнила весь, написанный для нее, материал. Более того, ей удалось прочувствовать и раскрыть небывалую страстность, поэтику, нежность, чувственность, сокровенную глубину и тревожность в музыке, что удается далеко не каждому профессиональному пианисту. Холи добилась полного слияния с пианино и музыкой, а значит это удалось и Аде, и фильму. Данное мое исполнение, сделано под благодарным впечатлением от ее игры. Майкл Найман - 2004
English to Russian: Victor Pelevin on Carlos Castaneda - My Mescalito Trip, LA Weekly MAY 3 - 9, 2002 General field: Art/Literary Detailed field: Journalism
Source text - English Victor Pelevin on Carlos Castaneda My Mescalito Trip LA Weekly MAY 3 - 9, 2002 ONE OF THE TERMS THAT CAME INTO MODERN English from the Russian in the wake of "gulag" and "pogrom" was "samizdat." It is usually defined as a system of clandestine publication of anti-Soviet texts in the countries of the former Eastern bloc. This definition somewhat implies that "samizdat" meant Solzhenitsyn. In fact, "samizdat" meant Castaneda. The explanation is simple: When you live in a gulag from the day of your birth, reading a book about gulag in your free time feels a bit too patriotic. You want something different. Castaneda wasn't officially forbidden in the pre-perestroika Soviet Union. Neither was he permitted. Getting caught with Castaneda's pirate translation might have led you into mild trouble, comparable to the consequences of drunk driving or urinating in a public place, but never landed you in jail. It was a problem of possessing samizdat, not Castaneda - an issue of form rather than content. And this samizdat form transformed Castaneda into something quite unpredictable. Castaneda's most beautiful trick was based on the popular belief in the existence of fiction and nonfiction. This belief takes it for granted that there is a qualitative difference between two books if the first one tells a success story that never happened to a fictitious character, and the second one tells a success story that will never happen to you. In a way, this difference does exist. But it is not a difference between two books, it is a difference between two settings of the reader's mind. Here lies the real magic that makes the four Gospels either a dull specimen of ancient postmodernism or the Truth that proves itself as it unfolds in front of your eyes. Never mind the text. What matters is the legend, or, to be precise, your willingness to kindle this legend with life. Castaneda capitalized on this psychic phenomenon - which, by the way, he described in his books - with the ease and brilliance no other modern prophet was able to match, at least in business terms. His work was considered nonfiction, though later his publishers unobtrusively moved it to the arcane "Arkana" category. But if the mass-market production of Castaneda's books in the West firmly placed Don Juan among the phenomena of the '60s'70s pop culture, in the Soviet Union he was a mystery known to the selected few even a decade later. If some of his Western readers perceived the term "nonfiction" as a maneuver to increase the sales, this kind of thinking was totally alien to us. At that time the notion of a best-seller didn't exist in our culture. The dust-covered volumes of Brezhnev's pensive prose that filled every bookstore were not best-sellers, they were best-printers. As far as we were concerned, there was only one indecent marketing trick that led to multimillion-print runs. It was to be a Politburo member. And Castaneda was not. So we didn't have any serious motive for suspicion. The samizdat incarnation of a Castaneda book was a photocopy of the typewritten translation. That was the reason why your access to a Xerox machine could drastically improve your position in the esoteric hierarchy. The quality of your Castaneda sheets showed your proximity to the mysterious center of occult knowledge: There were copies of copies, copies of copies of copies, and thus to eternity. Sometimes the letters were so dim that when you were finally able to finish the page, you felt like an Egyptologist who had managed to understand the inscription on a badly damaged obelisk. The translations were technically correct, but the style was more field notes than literary text - which doubled the feeling of authenticity. Sometimes you were given a book "till tomorrow" and had to read it overnight. Sometimes you would hear, "If you get in trouble, I didn't give it to you, okay?" It wasn't a mere nonfiction anymore, it was a non-nonfiction where a combination of factors created a cumulative effect of such force that some Castaneda readers saw lucid dreams an hour after they had read about the art of dreaming. And some were able to put into practice Don Juan's motto that knowledge is power. THERE WAS A PLACE IN MOSCOW CALLED BIRD Market - a flea market where you could buy pets, plants and many other things. Once, when I was in my early 20s, I went there to look for something I needed. Passing by a long table with plants, I saw a strange bald cactus with a tag that read, Lophophora williamsii. That sounded familiar. I remembered where I had seen these words - in the introduction to a Castaneda book. Then I remembered the meaning. It was the Latin name for a power plant that Don Juan used to call Mescalito. Mescalito was both a plant and a spirit. The next few weeks were a confusing period of time for the cactus collectors of Moscow. It seemed that a big new player entered their tight little universe. He was operating on a scale unheard of in the past, and disappeared without a trace after exhausting the entire Moscow stock of a particular cactus known mostly for its beautiful flower and complete absence of thorns. Speak, memory. Some peyote plants were big, mature and dark, some were light green and tiny. Some grew from the gray sand, some were implanted in another cactus, forming together with it a strange gibbous monster. I remember the floor of my room, transformed by the twilight and the power of my intent into a barren expanse of the Sonora desert where I had been so many times with Don Juan and Carlos during their promenades. Walking in the desert required your entire attention, as its surface was covered with plastic flowerpots of various forms and colors arranged in an orderly pattern, like an army prepared for a battle. And, as history shows, when there's an army prepared for a battle, it is only a matter of time when this battle starts. Unfortunately, Mescalito just said no. This plant needs a lot of sun radiation and a special kind of soil to produce the amount of mescaline sufficient to summon his noble spirit. So, despite the fact that the number of buttons I ate would have made Don Juan whistle in respectful disbelief, the result was nil, or very close to it: a kind of perceptual distortion that you might not even notice if you don't expect it to happen, or something that you start to feel only because you wait for it to begin. I walked in the forest, looked at the sunset. There was nothing special apart from the squeaking of sand on my teeth. However, my Mescalito trip had one curious side effect. Two days after it, perestroika began. WHICH TAKES ME BACK TO CASTANEDA. I KNOW about all the vitriol that his books attracted, and in many cases it was well-grounded. My own problem with Castaneda's metaphysical model is even deeper than all the criticism I heard. It is not only my problem. Talking about Castaneda's books with a Buddhist monk in a Korean monastery once, I said, "There's a concept I can't digest. A place where Castaneda says that awareness is a bluish glow that surrounds the Eagle's emanations." "Absolutely," said the monk. "If this is so, who's aware of this bluish glow then?" Yet I love him even with the bluish glow. He is much like this gibbous monster cactus, which doesn't have a holographic certificate of being the genuine authentic Peyote™, and doesn't really take you high, and perhaps can't even be called a cactus at all. But it gives you a little side effect that suddenly makes the side center and the center side. With all his tricks and failures, he shines high above the blurred crowd of many a "distinctive voice of his/her own" on the steep road from obscurity to oblivion. No matter what faults his books might have, they possess a very rare quality, the most important in the universe, that is hard to define otherwise but in Castaneda's own terms: They have heart. Victor Pelevin is the author of the novels Buddha's Little Finger and Homo Zapiens, both available from Viking. He lives in Moscow.	Translation - Russian Виктор Пелевин о Кастанеде МОЕ СТРАНСТВИЕ В МИР МЕСКАЛИТО Еженедельник «LA Weekly» (Лос-Анджелес) от 9 марта 2002 г. Вслед за иностранными выражениями вроде “gulag” и “pogrom”, попавшими из русского языка в современный английский, пришло и слово “samizdat”. В странах бывшего восточного блока, под этим словом обобщенно подразумевается любая нелегальная литература антисоветского характера. Такое определение кем-то может быть понято так, что “самиздат” – значит Солженицын. На самом же деле, “самиздат” – значит Кастанеда. Все очень просто: Когда живешь в “гулаге” с самого рождения, читать про “гулаг” на досуге было бы проявлением чрезмерной патриотичности. Человеку же хочется чего-то другого. Официального запрета на Кастанеду в доперестроечном СССР не было. Не было и доступа. Если бы вы попались с пиратским переводом Кастанеды, отделались бы легкими неприятностями, как если бы вас поймали за рулем в нетрезвом виде или справляющим нужду в общественном месте. В тюрьму за это не сажали. Дело не в Кастанеде, а в “самиздате”, т.е. проблема формы, а не содержания. Так вот, именно “самиздат” и трансформировал Кастанеду в нечто совершенно неожиданное. Блестящая уловка Кастанеды основана на массовой убежденности в деление литературы на вымысел и документалистику (мемуаристику). Такое убеждение подразумевает существенное различие между двумя книгами, если первая повествует о событиях никогда не происходивших в жизни литературного персонажа, то вторая рассказывает о событиях, которые никогда не произойдут с вами. В каком-то смысле такое отличие действительно существует. Но это различие не между двумя книгами, а между двумя установками читательского сознания. В нем кроется настоящая магия, которая превращает четыре Евангелия либо в кондовый образчик античного постмодернизма либо в Истину, которая, в самоподтверждении, раскрывается перед вами. Забудьте текст. Главное здесь легенда, а точнее – неизбежное побуждение вдохнуть в легенду жизнь. Кастанеда сделал себе имя на этом психологическом феномене, который он, кстати, описал в своих книгах. Ни одному другому современному проповеднику не удалось воспользоваться тем же с подобной непринужденностью и блеском, по крайней мере с коммерческой точки зрения. Его работа была воспринята как документальная, хотя позже издатели ненавязчиво сместили ее в категорию эзотерики. Но если массовая рыночная востребованность книг Кастанеды на западе неизбежно сделала Дона Хуана одним из феноменов поп-культуры 60-х и 70-х, то в Советском Союзе он был тайной избранных даже в следующей декаде. Если отдельные читатели на западе воспринимали реалистичный характер произведения как трюк, призванный повысить продажи; подобное было совершенно чуждо нашим представлениям. В то время, понятие «бестселлер» не существовало в советской культуре. Покрывшиеся пылью тома нудной Брежневской прозы, заполнившие книжные магазины были не бестселлерами, а скорее «бестпринтерами» (игра слов: “best-seller” [англ.] – наиболее востребованный в продажах; “best-printer” [англ.] – наиболее издаваемый [примечание переводчика]). С нашей точки зрения, для того, чтобы издаваться многомиллионными тиражами, требовался один простой маркетинговый ход. Автор должен был являться действующим членом Политбюро. Кастанеда же таковым не был. Тем самым, не вызывал серьезных сомнений. Самиздатовским воплощением книги Кастанеды была фотокопия машинописного перевода. Это стало причиной по которой, доступ к копировальному аппарату «Xerox» мог радикально возвысить вас в иерархии посвященных. Качество ваших отпечатков Кастанеды могло свидетельствовать о близости к тайному центру оккультных знаний: были копии с копии, копии с копии с копии и так до бесконечности. Порой буквы были так размыты, что с трудом закончив страницу, вы чувствовали себя как египтолог, докопавшийся до смысла полуистершейся надписи на обелиске. Технически верный перевод, тем не менее излагался больше в форме полевых заметок, нежели в литературном стиле, что удваивало ощущение достоверности. Вам могли дать книгу «до завтра», что значило – успеть прочесть ее до утра. Иногда это сопровождалось фразой: «Если попадешься, я тебе ничего не давал!» Это уже не было простым реализмом, а становилось «ирреализмом», усугубленным комбинацией факторов, в совокупности производящим эффект такой силы, что отдельные читатели Кастанеды испытывали сознательное сны спустя час после того, как прочли об искусстве сновидения. А некоторым удавалось воплотить в жизнь поговорку Дона Хуана «знание – есть сила». В Москве есть место под названием «птичий рынок». Барахолка, на которой продаются домашние животные, растения и многое другое. Однажды, когда мне было двадцать с небольшим, я что-то там присматривал. Проходя мимо длинного лотка с цветами я обратил внимание на странный кактус лишенный шипов с надписью «Lophophora williamsii». Название показалось мне знакомым. Я вспомнил, что встречал его в предисловии к произведению Кастанеды. Так на латыни называлось растение силы, которое Дон Хуан называл Мескалито. Мескалито был одновременно растением и духом. Следующие несколько недель стали временем потрясений для московских коллекционеров кактусов. В их небольшую и тесную вселенную вторгся новый сильный участник. Он оперировал на неслыханном прежде уровне и бесследно исчез, опустошив все московского запасы особого кактуса, примечательного своим красивым цветком и полным отсутствием иголок. Всего сейчас и не вспомнишь. У одних пейот был большой, зрелый и темный; у других – мелкий и светло-зеленый. Кто-то выращивал его на сером песке, а у некоторых – он был привит к кактусу другого вида, напоминая вместе странное горбатое чудище. Вспоминаю, как пол моей комнаты, под действием сумерек и силы моей мысли, превращался в бесплодные просторы пустыни Соноры, где я бывал так много раз с Доном Хуаном и Карлосом во время их походов. Передвижение в пустыне требовало абсолютного внимания, так как она была уставлена пластиковыми цветочными горшками всевозможных форм и расцветок, расставленных в особом порядке, словно армия готовая к бою. И, как показывает история, если есть армия, готовая к битве, начало таковой является лишь делом времени. К сожалению, Мескалито просто сказал «нет». Этому растению нужно изобилие солнечного света и особая почва, для вырабатывания достаточного количества алколоида, чтобы вызвать его величественный дух. Дон Хуан присвистнул бы от восторга, если б узнал сколько шариков я сжевал, и, тем не менее, – результат был нулевым или почти таковым: расстройство восприятия, которое и не заметишь, если не ждешь его наступления; что-то, что ощущаешь, когда очень этого ждешь. Я гулял в лесу, наблюдал закат. Ничего особенного, кроме скрипа песка на зубах. Как бы то ни было, мое странствие в мир мескалито имело один побочный эффект. Спустя два дня началась перестройка. Но, вернемся к Кастанеде. Мне известно сколько сарказма, в большинстве случаев обоснованно, вызывают его книги. Моя личная проблема с метафизической моделью Кастанеды – еще глубже, чем любая критика, которую я слышал. И это не только моя проблема. Однажды, разговаривая о книгах Кастанеды с буддистским монахом в корейском монастыре, я сказал: – Там есть концепция, которую я не могу усвоить. То место, где Кастанеда говорит, что осознание – это голубоватое свечение, окружающее эманации Орла. – Именно, – сказал монах, – если это так, кто видит это голубоватое свечение. И, все же, я люблю его, даже с этим голубоватым свечением. Он – как тот кактус, подобный горбатому чудищу, что не имел снабженного голограммой сертификата, свидетельствующего о том, что это подлинный неподдельный Пейот™; и, на самом деле, не вызывает никакого наркотического воздействия; и, вообще, не может называться кактусом. Однако, он производит небольшой побочный эффект, от чего, внезапно, центр смещается в сторону, а то, что было в стороне, – оказывается в центре. Со всеми своими жанровыми приемами и несостоятельностью, он сияет высоко над мутной толпой многочисленных «неповторимых отголосков» на сложном пути от неизведанного к безвременью. Какие бы недостатки не содержали его книги, они отличаются очень редкой чертой, самой важной во вселенной, которую трудно описать иначе как словами самого же Кастанеды – «в них есть сердце». Виктор Пелевин – автор романов «Пальчик Будды» и «Гомо Запиенс», опубликованных издательством Viking. Проживает в Москве.

Master's degree - Foreign Languages Academy in Baku, Azerbaijan

Years of experience: 35. Registered at ProZ.com: Jun 2012.

N/A

Powerpoint

Bio

No content specified

Keywords: Azeri translation - USD 0.04 - 0.07 per word

Profile last updated
Jul 22, 2014

More translators and interpreters: English to Russian - Russian to English - Azerbaijani to English More language pairs

Your current localization setting

Select a language

You have native languages that can be verified

Your current localization setting

Select a language